– Фу-у, Пашка, что за пошлятина? – ужаснулась Полина.

– Да уж, – поддержал ее Нестеров. – В самом деле, Паша, тогда давай уж лучше песню про зайцев, что ли. А то нагнал пурги-тоски. Из жизни лишившихся невинности девиц.

– Так не в этом смысле оступилась. Она там дальше по тексту с крыши упала.

– Ну, тогда это меняет дело. Наш человек: умираю, но не отдаюсь.

– Да ну вас, – смутился Козырев и, сделав вид, что обиделся, полез в карман за сигаретами.

– Пашка, не смей! – прикрикнула на него Полина. – И так обкурили меня с ног до головы. Каждый день после смены приходится одежду стирать – насквозь табачищем воняет.

Козырев поспешно убрал пачку в карман – перечить Ольховской он не смел по двум причинам: во-первых, в глубине души Паша ощущал себя, пусть и худо-бедно, но джентльменом, а во-вторых – он неровно дышал к Полине. «А вот интересно, – подумал Козырев, – какова должна быть частота вдоха-выдоха, чтобы по ней можно было доподлинно определить – ровно ты дышишь к человеку или уже нет?»

– Вот и молодец, – оценила его жест Ольховская. – Одна выкуренная сигарета сокращает жизнь на целых десять минут. Представь, как они могут пригодиться тебе перед смертью.

– Да уж. Лишние десять минут, проведенные на смертном одре, – это круто.

– А почему сразу на одре? А вдруг смерть застанет тебя в объятиях любимой женщины? Разве это плохо – десять дополнительных минут счастья?

– Да какие там женщины, в старости-то, – вписался в развернувшуюся дискуссию Лямка. В последнее время тема взаимоотношения полов интересовала его все больше в свете забрезжившего на горизонте романа с девушкой Ирой из отдела установки.

Нестеров хотел ответить на этот Ванин пассаж одним, весьма пикантным, анекдотом, однако, прикинув количество содержащихся в нем неприличных выражений, решил пощадить уши Ольховской. Но курить ему, кстати, тоже давно хотелось.